- Саш, не первый год тебя знаю, а все никак не пойму - как жизнь одного человека может вместить столько всего, подчас противоположного, и при этом не наложить абсолютно никакого негатива на личность. Ты уникальный человек: герой Афгана и богемный художник, отвязный гуляка-раздолбай и при этом примерный семьянин...
- Ну, что ты все в одну кучу. Афган, богема... Да, воевал, и в больших переделках бывал, и контужен был. Многие воевали. Это все так давно было. Мы же все меняемся, взрослеем. И рисовать я что-то забросил. Не знаю, как это получилось. Просто в жизни какой-то новый этап наступил. Мне моя сегодняшняя жизнь очень нравится. Семья, дочурке одиннадцать лет, работа интересная. Абсолютно все устраивает. Я просто получаю от жизни и всего, что сегодня делаю - это и работа телеоператором и дизайн интерьеров всяких, - большое удовольствие.
- Ладно, давай обо всем по порядку. Откуда пришло увлечение живописью?
- Со школы еще. Я окончил нашу первую "художку". Она тогда одна еще в городе была - в старом здании на Сергеева-Ценского, второй еще не было. Потом для себя просто рисовал. Даже в армии, несмотря на войну, доводилось всякую наглядную агитацию оформлять. А после армии, конечно, это все уже вполне серьезно повернулось: и работа, и компания "На крыше", и учеба в Академии Репина в Питере.
Кстати, просто обожаю этот город. Два лучших города, которые видел и знаю - Тамбов и Питер. Всей душой люблю свой город, больше нигде и жить не смогу, наверно, но Питер - это отдельная любовь. А Москву вот терпеть просто не могу. Год всего там прожил, но отвращения на жизнь вперед хватит.
- Я когда сегодня вспоминаю вашу тусовку «На крыше», просто черная зависть берет. Какой был кураж необыкновенный! А как ваша группа организовалась?
- Точно не помню уже. Вернулся из армии, понял, что химиком быть не хочу, с ребятами интересными познакомился. С Алексеем Медведевым, с Андреем Бубенцовым, с другими. Ну, и закружилось, завертелось все как на карнавале. Молодые все, отвязные дальше некуда. Драйв просто зашкаливал. Выставки пошли. Наша первая скандальная "молодежная" аж сразу в областной картинной галерее. Ее директор Тамара Николаевна Шестакова - очень смелый человек. Времена-то те еще были - 1989 год, а она не побоялась. Потом эпатажная "Мера меда" и другие. Почудили немного...
- Потом-то что случилось? Почему заглохло все?
- Так время просто пришло другое. И мы все устали резвиться, перебесились. Но отношения до сих пор поддерживаем самые дружеские.
- Мне на «Мере меда» запомнились твои «Казлаа, спускающиеся с гор». Такой сюр-наскальный сюжет! Такие краски! А где сейчас эта картина?
- Даже не знаю. Сначала следил за ее судьбой - она то в одной коллекции, то в другой выныривала. Потом потерялась и живет уже собственной личной жизнью.
- Как ты на телевидение попал?
- Случайно. Владимир Федорович Пеньков тогда был директором. Предложил мне ставку художника. Выполнял для ТТВ заказ - заставки всякие. И мне потребовались несколько "живых" отснятых планов. Попробовал сам снимать. Ну, и постепенно... Сначала работал там чисто как художник, но потом эту ставку сократили, а мне предложили остаться работать телеоператором. Вот так пятнадцать лет уже с камерой.
- А рисовать забросил. Ты же художник!
- Знаешь, телекамера и компьютер тоже дают возможность творчески, художественно реализовываться. Просто другими инструментами. Снимаю я сюжет или дизайн какого-нибудь интерьера на компе разрабатываю - это же тоже творчество. Но, честно говоря, душа иногда по кисти очень скучает. Может быть, когда-нибудь созрею и снова вернусь к живописи.
- Саш, читатель не поймет, если про Афганистан не расспрошу. За что столько наград?
- Ну, за что на войне награждают? Чего тут рассказывать. И не все награды боевые. Несколько медалей - просто юбилейные.
В Афганистан я тогда сам напросился. Сначала попал в учебку в Ашхабад. Там не только по горам бегал, но и рисовал всякие боевые листки. Специальность-то в армии дефицитная. Ты ж служил, сам, поди, знаешь, что художник в части на вес золота.
Когда учебка закончилась, стали ребят в Афганистан отправлять, а меня в части оставляют как художника. Я взбунтовался, пошел и рапорт написал, чтобы меня со всеми вместе. Воспитание-то советское. Я же нормальный пацан. Как это так - все на войну, а я вроде как в кусты? Рапорт, в конце концов, утвердили, улетел вместе со всеми. Я же по специальности оператор-наводчик БМП-2.
Ни страха, ни мыслей дурных никаких не было. Служил в Шиндане. Это между Гератом и Кандагаром. Километрах в шестидесяти от иранской границы часть наша стояла - самый запад Афгана.
- Я тоже после первого курса института призывался, но служил в самом центре Москвы, а ты в самое пекло. Это было большим потрясением? После войны долго «колбасило»?
- Да не было никакого потрясения. У меня психика здоровая, я к этому готов был и морально, и физически. И после особо не трясло. Нет, адреналина первое время, конечно, хватало. Но быстро достаточно адаптировался. Ни запоев, ни ночных кошмаров после войны не было.
- Твои первые впечатления от Афганистана? Что сегодня вспоминается?
- Первое впечатление? А сразу, в первые же минуты, бах... и война! Только нас высадили на аэродроме, как минут через тридцать рядом с нами такая заваруха началась! Просто земля от взрывов гудела. Тут до всех доходить стало - куда на самом деле попали, и стало страшно.
Распределили меня в политотдел дивизии в боевой отряд пропаганды и агитации - в нем десять солдат и двенадцать офицеров. Чем занимались? Агитацией и занимались. Катались на БМП по кишлакам, призывали население к мирной жизни, вели переговоры с руководителями бандформирований, со старейшинами.
На западе Афгана я, наверно, буквально во всех кишлаках за время службы побывал. Причем прикол такой - пока ты на территории кишлака, тебе совершенно ничего не угрожает. Ты их "гость", а поднять руку на гостя по их религии грех страшный. Но только ты выехал за территорию - все! Ты уже не гость, а мишень для снайпера.
Но не только этим занимались, конечно. Я лично в двенадцати боевых операциях участвовал. Ихние кишлаки окружали для "зачистки" танки, артиллерия, "грады", а я на своем БМП с громкоговорителем подкатывал поближе и включал "шарманку" - магнитофон с записью на дари и фарси: "Через полчаса начинаем штурм. Всем женщинам, старикам и детям срочно покинуть территорию!" Мы же Советская Армия - гуманисты...
А еще вспоминается дикая, просто изнурительная жара. Горы - и кишлаки, кишлаки... И дорога бесконечная. БМП по дороге едет, едет, гудит, покачивается, убаюкивает. В сон тянет...
- Как на мине подорвался?
- Это в Чахчаране не повезло. Везли через горы гуманитарный груз. Колонна шла по высохшему руслу реки. Впереди два танка с минными тралами, за ними БТР, потом я на своем БРДМ, за мной грузовики "Уралы" с грузом. Ну и пропустили танки мину - между тралами проскочила. Как шарахнуло нас - мама не горюй! Я сидел в люке - только контузило сильно, а офицер, который на броне ехал, улетел метров на двадцать - перелом позвоночника. Сразу нас на "вертушку" - и в госпиталь. Его комиссовали, а я, слава Богу, жив, оклемался и в часть обратно (смеется).
- В Бога ты, конечно, веришь?
- Верю. Но я тихо и спокойно очень верю, без фанатизма. На войне атеистов вообще не бывает. И крестик я, как и все, носил - а как же.
- Ну, расскажи, все-таки - орден за что получил?
- За Кандагар. В пятнадцати километрах от него очень "злая" "зеленка" находилась. Там самые непримиримые отморозки засели - ни на какие переговоры не шли. Окружили их в кольцо. Меня на БРДМе с громкоговорителем и одним БТРом прикрытия вперед - ультиматум на "шарманке" крутить, чтоб женщин и детей вытащить. Все как обычно. В машине нас двое: я - командир экипажа и "диджей", со мной только необстрелянный мальчишка-водитель - полгода как призвался.
Не успел я свою "музыку" завести, как начали по нам с минометов и крупного калибра работать! Три мины рядом совсем рванули - пристрелка. Четвертая, думаю, наша, по ходу, будет.
Связался по рации с командиром. Тот дает приказ отходить. Стали разворачиваться. И пацан-водитель со страху дернул в сторону и одним колесом в арык влетел. Все - застряли! Ни туда, ни сюда. А машина сопровождения уже метров на четыреста от нас вперед рванула. Я им по рации ору: "Пацаны, назад! Я застрял!".
"Духи" такую нашу канитель увидели, вообще шквальным огнем долбить начали. От попаданий вся наша броня звенит просто. Думаю, вот сейчас в бензобак попадут, и все - привет Тамбову.
Вернулась машина сопровождения. Кричат по рации: "Вылезай, цепляйся..." Самим-то... Кто ж под такой "дождик" полезет!
Кому из нас двоих вылезать? Не водителю же. Отвесил я ему подзатыльник, выскочил наружу. Рванул трос - он сбоку, вдоль машины закреплен был. Тяжеленный, сволочь. Стальной, толщиной в руку, с двумя карабинами - его втроем тащить надо. Бегом с этим тросом к БТРу, зацепил. Лупят по мне, как в тире (смеется). Бегом обратно, прыгнул в люк. Поехали! Живой, и ни царапины! Вырвались. И сами целы, и машину сберегли.
Сколько по времени я тот трос цеплял, не помню. Ребята потом сказали, что меньше минуты. Мне показалось - целую вечность.
Ну, а всю эту веселуху в бинокль наблюдали наши командиры - комдив и зам его. Вызывают меня к себе. Замкомдив полковник Рахманов - таджик здоровенный такой, с усами, как у Чапаева, спрашивает:
- Ти трос сеплял?
- Ну, я...
- Маладэц. Звизду тибе красний!
- Саш, ты все это с таким жизнерадостным смехом рассказываешь. Неужели это все так смешно было? Ты же на волосок от смерти был…
- Я же объяснял уже - это все так давно было, как будто уже и не со мной. Тогда, конечно, страшно было, а сегодня - чего не посмеяться? Все же живы остались. Было - и было. Надо дальше жить. Будем жить.
- Давай тогда на этом интервью и завершим - будем жить! Спасибо. Береги себя.