- Про жизнь мою послушать хочешь? Ну заходи, поговорим.
Клавдия Макаровна проводит меня в дом: крепкое пятистенное бревенчатое сооружение с просторными сенями (потому и зовут пятистенкой), кружевными наличниками и полотенцами. Внутри – чисто выбеленные стены и ковер с оленями. В углу стоит царица-кровать с бессчетными перинами и матрасами, накрытая розовым одеялом, с тремя пухлыми подушками в наволочках, вышитых гладью. Заметив мой интерес к этому сооружению, старушка отмахивается:
- Давно уже на ней не сплю. Слишком высоко залезать.
По полу разбросаны радужные круги – коврики, связанные из остатков пряжи. На одном из них, ближе к теплой печке, в клубок свернулась толстая кошка. Мы подходим к низкому дивану, Клавдия Макаровна снимает свой зеленый платок и остается в белой косынке. В узловатых пальцах мелькают спицы: Клавдия Макаровна вяжет носок и также быстро начинает свой рассказ.
- А что обо мне говорить-то? Родилась в этом доме, в этом доме и помру.
Родилась Клавдия Макаровна в далеком двадцать девятом году на огромном сундуке, который до сих пор стоит у нее в сенях. Сундук этот знаменит, наверное, не меньше, чем кожаный диван толстовской Ясной Поляны. В большой семье Клаша была шестым ребенком, но братья и сестры появлялись у нее вплоть до сороковых. Всего же в доме бегало не семеро по лавкам, а целых одиннадцать. До взрослых лет дожили, правда, всего шестеро. Жили если не сказать зажиточно, то в относительном довольстве. У отца была пасека, мать следила за хозяйством: корова, поросята, куры. Не в пример другим, маленькая Клаша всегда была сыта, но положением своим в семье не кичились, старались помогать другим.
- Бывало, папаня подзовет меня к себе и говорит: «Отнеси-ка, Кланя, медку деду Степану. У него внучок заболел». Мать, конечно, поругается, скажет, мол, и сами по миру скоро пойдем, а потом все оттает и даст в довесок пару блинов или хлеб выпеченный.
В тылу
Детство закончилось быстро: в сорок первом началась война. Этот день Клавдия Макаровна помнит, как будто бы он был вчера.
- Мы тогда у школы работали. То ли пололи что, то ли перекапывали. Помню, как к нам подбежал директор, весь красный, перепуганный. Сказал, что немцы на нас напали. И теперь идет война. Моего брата Ваню почти сразу призвали на фронт. Пропал он под Сталинградом, так и не узнали о нем ничего, хоть в Москве в архиве смотрели. Нет в списках погибших, - при этих словах по морщинистой щеке Клавдии Макаровны скатывается крупная слеза. Смахнув ее, старушка продолжает: - Отец всю войну работал на железной дороге. Его состав даже бомбили. Только мы, ребятишки, да мать. Работали в колхозе, работали дома. Зимой перебираем картошку – руки озябли, цыпками покрылись. Зайдешь в коровник, обнимешь Буренку и греешься. Холодно, голодно, а жить-то надо.
Со старшей сестрой ходила в лес за хворостом. Дело было опасное – если заметят, что срубили хоть небольшое деревцо, то мало не покажется. Дойти может до уголовного дела. За вырубку леса или посадок вдоль полей наказывали нещадно, поэтому мать боялась отпускать девчонок. И тогда приходилось идти резать торф к реке.
- У папани щипцы были специальные. Он яму копал и отрезал кубики такие, - показывает руками Клавдия Макаровна. «Кубик» был примерно семьдесят на пятьдесят сантиметров и высотой в полметра.
Сырой торф – материал тяжелый. Без отца девочки и мать резали и приносили по четыре-пять кусков за один раз. Прежде чем им станет можно растопить печь, торф необходимо высушить. А горит он легко, быстро. И ходить за торфом приходилось каждую неделю.
С той поры у Клавдии Макаровны болит спина. И сейчас она, покряхтывая, встает с дивана: носок довязан, и можно приниматься за другой.
- А после войны жизнь совсем была другая. Тяжело, конечно, но и я из девчонок стала девушкой, и жить стало нестрашно. Фашистов-то победили.
«Тяжелые русые косы…»
Клавдия Макаровна показывает на кусок фанеры у кровати. На нем в хаотичном порядке приклеены выцветшие фотографии.
- Здесь мне двадцать два, - показывает она на фото.
Статная девушка с двумя темными косами по плечам сидит вполоборота. Даже на поблекшем от времени фото виден ее здоровый румянец во всю щеку. Глаза смотрят прямо немного с вызовом: «Вот я какая!» При взгляде на такую невольно вспомнишь Некрасова:
Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.
Красивую строгую Клавдию не могли не приметить на улице. Ребята, ее ровесники, зазывали замуж, но она все медлила. Уже и девятнадцать сравнялось, а она все в девках. Любовь настигла ее внезапно – в депо, где она работала обтирщицей.
- Высокий он был, обходительный. Все мне пирожки покупал, - вспоминает Клавдия Макаровна. – Не то что наши ребята, матершинники.
Как бы то ни было, возлюбленный скоро уехал на родную Рязанщину, унеся с собой весь жар молодого сердца. А Клавдии через пару недель пришлось бросаться в ноги родителям.
- Папаня у нас никогда не матерился. И в этот раз не стал. Помню, смотрел на меня злыми глазами, да руку как занесет! Мать его остановила. Но я тогда твердо решила, пусть лучше позором покроюсь, но не возьму второй грех на душу.
Родился мальчик – темный с голубыми глазами, как и Клавдия Макаровна. Дети растут – воспитаем и внука, решили в крестьянской семье.
- У нас в деревне много кто в девках порожали. Некоторые и не по одному ребенку. Такое время тогда было – это сейчас детей нерожденных по больницам растаскивают. А я тогда все боялась, как мой сыночек, как мой Алексаша. Боялась, что его накажут, что я себя не уберегла. Мать меня научила Богородице молиться, и я до сих пор молюсь, чтобы дети и внуки здоровы были.
Крестили Сашу в тазу – священника в те времена найти было сложно, церкви стояли закрытыми, в том селе, где живет Клавдия Макаровна, и вовсе вместо храма сделали клуб со сценой на месте алтаря.
- Пришла бабулька, Глашей ее, кажется, звали, почитала молитвы, искупала ребенка, на сына надели дедов крестик. Моя сестра стала восприемницей. Я еще боялась, что крещенье ненастоящее, что Алексаша как есть некрещеный. Уже через много лет батюшка меня успокоил, что и так можно крестить в трудное время.
Семья – это самое главное
В двадцать три года Клавдия Макаровна вышла замуж. Это был брак не «по страсти», без горячечного волнения в крови. Избранник – фронтовик, мужчина без ноги. Звали его Иваном, как и любимого брата. С Иваном Максимовичем Клавдия Макаровна прожила спокойные тридцать пять лет. В новой семье родились сын и дочь. Первенца Алексашу уже постаревшие родители Клавдии Макаровны отдавать не хотели: мальчик вырос в семье дедушки и бабушки.
Много воды утекло с тех пор. Ослепла мать, и Клавдии с мужем и детьми пришлось возвращаться в опустевший отчий дом. На ее руках умерли родители, через несколько лет – муж. Еще через десяток она лишилась дочери, такой же румяной и полнокровной, как и она сама, но слишком поздно заметившей коварный рак. Сыновья разлетелись по стране и лишь изредка навещают ее вместе с четырьмя внуками да шестью правнуками.
Клавдия Макаровна откладывает в сторону недовязанный носок и краешком косынки вытирает глаза.
- Спасибо сынку, хоть свет Божий вижу.
Прошлой весной зрение Клавдии Макаровны стало стремительно ухудшаться. Врачи говорили о катаракте и глаукоме. Старший сын – тот самый первенец Алексаша – оплатил матери дорогостоящую операцию. Теперь Клавдия Макаровна может даже читать без очков.
- Без глаз моих что бы я делала? Ни огород вскопать, ни щей сварить, ни носков связать. Сиди только в углу и плачь. А рыданья твои тебе разве помогут? С утра выйдешь – чеснок посадишь, постираешь или семена соберешь. Сготовишь да пообедаешь. И уже молиться пора, спать готовиться. Без труда и жизнь не мила – одно мученье.
Посидев немного, продолжает:
- Носки я правнучке отошлю – она по лесам ходит. Пусть ноги не мерзнут. Засиделась я с тобой, чаю попьем и белье пора с улицы снимать. К вечерне скоро идти.
Переменив платок и надев черные ботиночки вместо галош, Клавдия Макаровна отправляется в церковь, где на месте сцены горят лампады алтаря. Идет она резво и прямо, крепко сжимая в руке неизменную палку, а в тряпочной сумке несет большой пакет карамели и несладкого печенья.
- На, помяни мою дочку, - протягивает она несколько конфет в сморщенной руке.